«Матвей Радаев», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«С того берега», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Предисловие к "Думам" Рылеева», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Кавказские воды», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Моя исповедь», закладка на странице 10 (прочитано 31%)
Огарев Николай Платонович
Прежде всего мы должны извиниться в недостатках этого издания.
Неполнота и ошибочность рукописей, затруднительность получать книги из
России - не раз ставили нас в невозможность исправить, что казалось ложным
для уха и смысла, и вовлекали к печатанию уже напечатанного в России {У нас
даже нет геннадиевского издания Пушкина. Из напечатанных в России
стихотворений мы заведомо поместили только одну пьесу Пушкина: "Нет, я не
дорожу мятежным наслажденьем" - каемся - только потому, что нам стало жаль
не поместить ее. Мы просим читателей взглянуть в примечания в конце книги,
чтобы заметить стихотворения, к которым они относятся. Наши, увы, слишком
немногие сведения доставались нам в продолжение печатания книги, и потому мы
не могли в тексте поместить знаки сносок на примечания. <Прим. Огарева.>}.
Последнее, конечно, неисправимо, зато и неважно; но первое заставляет нас
просить наших почтенных библиофилов присылать нам поправки и пополнять
пропуски, доставлять - насколько возможно - сведения о годах, когда какое
стихотворение было написано, по какому поводу, с каким участием или
равнодушием бывало принимаемо публикою. Подобные сведения помогли бы нам, со
временем, дать нашему сборнику настоящее значение, объяснить впечатления
общественной жизни на пишущих, проследить связь истории с личной
деятельностью, состояние самого общества, его образ мыслей и настроение,
силу и бессилие, ход его падений и возникновений, указать разом на общность
его движения и на отдельные попытки мелких и крупных деятелей. Наступило
время пополнить литературу процензурованную литературой потаенной,
представить современникам и сохранить для потомства ту общественную мысль,
которая прокладывала себе дорогу, как гамлетовский подземный крот, и
являлась негаданно то тут, то там, постоянно напоминая о своем присутствии и
призывая к делу. В подземной литературе отыщется та живая струя, которая
давала направление и всей белодневной, правительством терпимой литературе,
так что только в их совокупности ясным следом начертится историческое
движение русской мысли и русских стремлений. Конечно, в задачу должен бы
входить не только стихотворный отдел, но и проза. Но прозу собрать гораздо
труднее, чем кажется. Она разбросана в мемуарах и частных письмах, известных
только немногим и тщательней скрываемых, чем стихи, из боязни слишком
определенно подвернуться под долгую лапу жандарма. Проза научная, не
доступная пониманию цензора, вероятно, представляет немного пропусков, и
потому рукописи редко сохранялись; отдел повестей, не пропущенных, цензурой,
также не может быть обширен, но записки и письма... дело великое.
... Участвовав в италианской войне, он имел при себе, в качестве наставника и руководителя, бесстрашного и благородного генерала Дерфельдена, высоко уважаемого самим Суворовым. Будучи однажды недовольным распоряжением цесаревича, Суворов отдал в своих заметках следующее: "Зелено, молодо, и не в свое дело прошу не вмешиваться"; встречаясь с ним, Суворов говаривал ему обыкновенно: "Кланяюсь сыну великого моего государя". В течение этой войны цесаревич, оценив блестящие достоинства князя Багратиона, не переставал питать к нему чувство самой искренней приязни.
Заведуя в начале царствования императора Александра Днестровскою инспекцией, он квартировал в Дубно, куда еще съезжались со всех сторон на время контрактов множество помещиков и торговцев; он здесь сблизился с генералом Бауэром, высылавшим целые эскадроны гусар для конвоирования контрабандистов, уделявших ему за то значительную долю из своих барышей. Предаваясь пьянству с Бауэром и Пассеком (отравившим себя после события 14 декабря 1825 года), цесаревич нередко позволял себе с ними весьма неприличные выходки. Так, например, они, будучи одеты в мундирах, катались по городу без нижнего платья. Но зато на службе, во время похода или дороги, цесаревич, не дозволявший себе ради удобства ни малейшего отступления от формы, был поистине мучеником безумно понимаемого им долга.
Хотя он никогда не обнаруживал отваги на поле брани, но на военном совете, в 1812 году, в Смоленске, он предложил наступательное против неприятеля движение. Впоследствии Барклай, недовольный тем, что окружающие цесаревича дозволяли себе публично порицать его действия, и стесняясь присутствием его в армии, решился выслать его под благовидным предлогом в Петербург; ему было поручено лично передать государю письмо важного содержания. Он был заблаговременно извещен об этом намерении главнокомандующего начальником штаба Ермоловым и правителем канцелярии Барклая Закревским.
По установлении русского владычества в Варшаве цесаревич, сначала довольно милостивый к полякам, дал вскоре полную волю своему дикому, необузданному нраву. Посещая полки во время ученьев, он нередко в припадках бешеного гнева, врезываясь в самые ряды войск, осыпал всех самыми неприличными бранными словами...
