«Моя исповедь»

Я остолбенел; я помню теперь, как будто это было вчера, как мне вдруг стало холодно, потом я начал плакать, плакать, и в ушах у меня отдавалось: "приверженцы, приверженцы, настоящие приверженцы..."
     Бабушку положили на стол в большой зале. Из моей комнаты не было иного выхода как через залу, и мне хотелось часто проходить, чтобы взглянуть на бабушку. Ее желто-бледное лицо не пугало меня, мне хотелось на него смотреть и плакать. Вероятно, поэтому отец заблагорассудил отправить меня куда-нибудь на целый день, и 3оненберг привел меня к тебе. Но, повторяю, это обстоятельство утратилось у меня из памяти. У нашего подъезда стояла толпа купцов с парчами, они громко бранились, мне показалось ужасно дика и гадка эта первая встреча с конкуренцией или, пожалуй, с родом человеческим. Но когда был вынос и я в последний раз подошел к бабушке и поцеловал ее в холодный лоб, мне стало невыносимо горько, что-то похожее на отчаяние.
     Пригодился же мой черный фрак, сшитый в честь императора Александра! Но его обшили белыми плерезами, и этот наряд на себе и на других наводил на меня пущее уныние. Помню, как я шел за гробом в Донской монастырь, как можжевельник был разбросан но всей рыхлоснежной дороге от Никитских ворот до приходской церкви Вознесенья, а от нее до монастыря; как отпевали у Вознесенья и я смотрел на мою мертвую бабушку; как ей надели на голову какую-то глупую кайму с печатными образами и в руки всунули печатный лист (паспорт на тот свет) и полили ее маслом из чашки, как гроб заколотили гвоздями, и я уже не видел моей бабушки! Помню, как Доможиров в зеленоголубом казакине с саблей безумно суетился, как какой-то безумный любитель похорон, Левашев, дремал на клиросе, как я удивился, что люди, которые несли факелы, были будочники, как гроб стоял в первом отделе монастырской церкви, как монахи пели, как гроб опустили в землю и стали бросать песок в могилу, как я потом поехал домой с сестрой и не помню кем еще - и мне было пусто и тяжело...
     Должно быть, впечатление первой смерти, как всего первого, сильнее - после привыкаешь. Таким образом, смерти моей другой бабушки, которая умерла через год, я почти не помню, а любил я ее гораздо больше. То есть
     я не помню похорон, не помню, как стояло мертвое тело, и только по слуху знаю, что хоронили ее тоже в Донском монастыре, и знаю, что я был на похоронах. Но зато я помню одно обстоятельство во время ее болезни. Она велела меня позвать и оставить с ней одною. Она взяла меня за руку и долго, тихо смотрела мне в глаза: "Я умру, - сказала она, - не плачь, это уж так надо. Я тебя больше всех любила и тебе совершенно верю (мне было четырнадцать лет!). Скажи отцу мою последнюю волю, я хочу, чтобы он дал отпускную Степану Булатову.