Помните ли Вы, милый Аполлон, что не одна семья ваша да мы, друзья, ждем этого праздника? Прощайте, прощайте - не забудьте преданнейшегоИвана Гончарова...
я вправо спускается с горы и оканчивается круглой угловой башнею, покрытой, как чешуею, зелеными черепицами; немного левее этой башни являются бесчисленные куполы церкви Василия Блаженного,..
Во всяком случае, грамматики начинали прежде всех, и как только вмешивались риторы, они уже бежали прочь и становились на возвышениях наблюдать битву. Потом вступала фило..
«Матвей Радаев», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«С того берега», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Предисловие к "Думам" Рылеева», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Кавказские воды», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Огарев Николай Платонович
Говорят, моя мамушка - Прасковья Алексевна {Я родился 24 ноября
ст. ст. 1813 года. <Прим. Огарева.>}, которую называли мамушкой оттого, что
это чином выше нянюшки, - спасла меня, вопреки мнению ученого сословия; я
думаю, меня спасла наследственная крепость организма, одолевшая болезнь.
Что именно во мне материнского - не могу сказать. Мать умерла - мне
было полтора года; я о ней ничего не знаю. Те, которые мне про нее говорили,
могли только сказать о доброжелательстве в светских отношениях, о хорошем
обращении с людьми и т. п., но ни о складе ее ума, ни о страстности или
нежности сердца, ни о слабости иди твердости характера ничего не могли
сказать, потому что все были люди пошлые, исключая ее единственного друга -
Лнзаветы Евгевиевны Кашкиной, которая мне говорила только, как много она
любила мою мать; затем, считая меня еще слишком ребенком, ничего больше не
рассказывала. Кашкина умерла, когда мне было лет тринадцать или
четырнадцать; я упоминаю о ней, потому что она бессознательно имела на меня
влияние по своему либерализму и знакомству с людьми 14 декабря.
На отца я ужасно похож лицом, и даже все родинки на теле у меня на тех
же местах, как у него. Это замечание, может, слишком ничтожно, а могла бы
наука задуматься посерьезнее перед наследственностью не только породы, но
индивидуальной организации. Наука подметила наследственность и много помогла
в усовершенствовании конских заводов, но в понимании <человека?> не сделала
ни шагу.
Я потому настаиваю на моем сходстве с отцом, что я в жизни развил его
слабые стороны до уродливости. Я потому настаиваю на серьезном изучении
физиологической наследственности, что природа - пуще Иеговы - карает не
только в седьмом поколении, но гораздо дальше. Как скоро народ дожил до
поколения с высшей степенью силы, организмами начинают передаваться в
наследство только слабые стороны предков, и эти слабые стороны развиваются
до народного распадения. Я не говорю об одной мускульной системе, но о
нервной, о мозговой.
Отец мой был неглуп, очень добр, ленив, любитель прекрасного пола, но и
тут соблюдая умеренность, которая как-то у него смешивалась с уважением
светских приличий. Несмотря на мягкость, он был деспотом в семье; детская
веселость смолкала при его появлении. Он нам говорил "ты", мы ему говорили
"вы". Может, семейный деспотизм просто в нравах людей его века в России.
Может, он у них являлся в той же мере, в какой они в другую сторону, на
службе перед начальством, перед лицом, которое было больше их барин,
подчинялись подобострастно, не из хитрости, не из видов, а как-то
религиозно, точно священнодействовали ради какой-то безусловной истины.
Подчиняясь удушливой атмосфере сверху, они думали, что надо вносить духоту в
дом свой, и в доме царствовала тяжеловесная скука, а жизнь развивалась
украдкой.
... Беседуя с глазу на глаз с Екатериной о высших военных и политических предметах, он удивлял эту необычайную женщину своим оригинальным, превосходным умом и обширными разносторонними сведениями[3]; поражая вельмож своими высокими подвигами, он язвил их насмешками, достойными Аристофана и Пирона. Во время боя, следя внимательно за всеми обстоятельствами, он вполне обнимал и проникал их своим орлиным взглядом. В минуты, где беседа его с государственными людьми становилась наиболее любопытною, когда он, с свойственной ему ясностью и красноречием, излагал ход дел, он внезапно вскакивал на стул и пел петухом либо казался усыпленным вследствие подобного разговора; таким образом поступил он с графом Разумовским и эрцгерцогом Карлом. Лишь только они начинали говорить о военных действиях, Суворов, по-видимому, засыпал, что вынуждало их изменять разговор, или, увлекая их своим красноречием, он внезапно прерывал свой рассказ криками петуха. Эрцгерцог, оскорбившись этим, сказал ему: "Вы, вероятно, граф, не почитаете меня достаточно умным и образованным, чтобы слушать ваши поучительные и красноречивые речи?" На это Суворов возразил ему: "Проживете с моих лет и испытаете то, что я испытал, и вы тогда запоете не петухом, а курицей". Набожный до суеверия, он своими причудами в храмах вызывал улыбку самих священнослужителей.
Многие указывают на Суворова как на человека сумасбродного, невежду, злодея, не уступавшего в жестокости Атилле и Тамерлану, и отказывают ему даже в военном гении. Хотя я вполне сознаю свое бессилие и неспособность, чтобы вполне опровергнуть все возводимые на этого великого человека клеветы, но я дерзаю, хотя слабо, возражать порицателям его.
Предводительствуя российскими армиями пятьдесят пять лет сряду, он не сделал несчастным ни одного чиновника и рядового; он, не ударив ни разу солдата, карал виновных лишь насмешками, прозвищами в народном духе, которые врезывались в них, как клейма. Он иногда приказывал людей, не заслуживших его расположения, выкуривать жаровнями. Кровопролитие при взятии Измаила и Праги было лишь прямым последствием всякого штурма после продолжительной и упорной обороны...
