Даже, поверите ли, что те люди, которых мы считалибеспристрастнейшими в свете, завидуют успеху (т. е. я разумею: расходу)..
Это был Джиованни Страпула, когда-то солист в итальянской капелле Граменья, тот самый знаменитый Джиованни, чьими неаполитанскими канцонеттами восхищался весь Санкт-Петербур..
Со страхом и трепетом, Герцен, приступаю я к собственной биографии. К
чему она?.. - долго спрашивал я сам себя. Разве для того, чтобы избавить
Анненкова от труда сбирать документы и в смутных случаях делать догадки,
пожалуй, и невпопад? Но нет! Я ее пишу не с тем, чтобы собрать о самом себе
материалы для потомства; даже не с тем, чтобы поместить в нее материалы для
биографии лиц, дружных и не дружных, замечательных и не замечательных, с
которыми я сходился в жизни; даже не с тем, чтобы представить картину нам
современного мира. Я пишу, потому что я хочу исповеди; это мое совершенно
личное дело. Только не ошибайся - это будет не христианская исповедь,
которая есть покаяние. Нам мудрено исповедоваться только для покаяния; для
этого надо бы чувство покаяния, ответа перед каким-то судией ставить выше
всего. Но наше покаяние - это понимание. Понимание - наша прелесть и наша
кара. Я хочу рассмотреть себя, свою историю, которая все же мне известна
больше, чем кому другому, с точки зрения естествоиспытателя. Я хочу
посмотреть, каким образом это животное, которое называют Н. Огарев, вышло
именно таким, а не иным, в чем состояло его физиолого-патологическое
развитие, из каких данных, внутренних и внешних, оно складывалось и еще
будет недолгое время складываться. Понимаешь ли ты, что для этого нужна
огромная искренность, совсем не меньше, чем для покаяния. Нигде нельзя
приписать результат какой-нибудь иной, не настоящей причине, нигде нельзя
испугаться перед словом: _стыдно)! Мысль и страсть, здоровье и болезнь - все
должно быть как на ладони, все должно указать на логику - _не мою_, а на _ту
логику_ природы, необходимости, которую древние называли fatum и которая для
наблюдающего, для понимающего есть процесс жизни. Моя исповедь должна быть
отрывком из физиологической патологии человеческой личности.
Я родился от родителей, вероятно, крепкого сложения. Если моя мать и
умерла рано, это, кажется, от какой-то случайной болезни. На портрете у нее
лицо свежее, но кроткое до выражения грусти. Говорят, она была бесконечно
добра. Мой отец был, без сомнения, крепкого сложения; удар его хватил в
избытке сил, и он, пробыв в параличе тринадцать лет, не поседел. Может, этой
наследственной крепости организма я обязан, что вынес свою собственную жизнь
до пятого десятка, не одряхлев. Петербургу, или Северу, я обязан тем, что
родился золотушный. Думали, что я умру вскоре, тем более что я был
недоносок.
... Она, она, Елизавета, которой он не дал любить себя с той полнотой, как она того ждала, и которую сам он не посмел любить с той полнотой, с какой мог бы и желал бы! Она, лучшая часть его уже почти прожитой жизни, ожившая, живая, она - воплощенная возможность воскресить то, что было, дополнить его, исправить его. У Басманова, несмотря на все его самообладание, закружилась голова. Он расплатился за мороженое, встал и пошел по той же аллее, по которой гуляла высокая дама.
II
Когда Басманов и высокая дама повстречались, он, почтительно сняв шляпу, поклонился ей. Дама посмотрела на него так, как смотрят на незнакомых. Басманов спросил ее по-русски: - Неужели вы не узнаете меня, Елизавета Васильевна? После некоторого колебания дама отвечала, также по-русски, хотя и с небольшим акцентом: - Простите, но вы, вероятно, ошиблись: мы с вами не знакомы. - Елизавета Васильевна! - воскликнул Басманов, раненный больно таким ответом. - Неужели вы можете меня не узнать! Я - Петр Андреевич Басманов. - Я это имя слышу в первый раз, - сказала дама, - и вас совершенно не знаю. Несколько мгновений Басманов смотрел на говорившую с ним даму, задавая себе вопрос, точно, не ошибся ли он. Но сходство было до такой степени несомненно, он так определенно узнавал Елизавету, что, загораживая дорогу этой даме в большой парижской шляпе, он с настойчивостью повторил ей: - Я вас узнал, Елизавета Васильевна! Я понимаю, что у вас могут быть причины к тому, чтобы скрывать свое настоящее имя. Я понимаю, что вы можете не желать встречи с прежними знакомыми. Но поймите и вы, что мне необходимо сказать вам несколько слов! После того, как мы расстались, я пережил слишком многое! Я должен оправдаться перед вами! Я не хочу, чтобы вы презирали меня! Басманов сам не вполне сознавал, чтб он говорит...
