Так, значит, в этот призыв глубин заложено нечто дурное? Не были ли Сирены, как обычай и стремится нас в том убедить, лишь ложными голосами, которых не следовало слушать, соблазнител..
Малотке предложил главному заменить слово "бог" выражением "то высшее существо, которое мы чтим", но снова наговаривать всю пленку не пожелал и просил только вырезать слово "бог" и вклеить ..
Выпала "Нежданная удача". Посмотрим, думаю, что в другом предсказании. Опускаю десять иен, нажимаю на рукоятку. Раз! Вытаскиваю еще один билетик...
Николай Огарев (Природа, мир, тайник вселенной...)
Михаил Эпштейн
Развивая традиции пушкинского реализма, Н. Огарев последовательно вводит в поэзию элементы будничного, унылого пейзажа, окрашенного в серые тона. Небо покрыто тучами, непрестанно струится дождь, воздух пропитан туманом и сыростью, холод пронизывает до костей ("Старый дом", 1839; "Там на улице холодом веет...", 1840; "Путник", 1840-1841; "Дорога", 1841). Картины низкой природы уже не служат полемическим целям, как в антиромантических выпадах Пушкина ("Румяный критик мой, насмешник толстопузый...", отрывки из путешествия "Евгения Онегина"), но приобретают черты самостоятельной эстетической системы, развитой впоследствии в творчестве Н. Некрасова и других революционно-демократических поэтов (Н.Добролюбова, М.Михайлова).
Вместе с тем значительное место в пейзажах занимают ностальгические мотивы: воспоминания о пышной и свежей природе, какой она воспринималась в детстве и юности, тоска по утраченной родине, глохнущим усадьбам ["Береза в моем стародавнем саду...", 1863(?); "Летом", 1858; "Воспоминания детства", 1854-1859], что сближает Огарева с элегической дворянской поэзией природы (И. Тургенев, А.К. Толстой).
... Изняли они меня, разбойники! Страсть как изняли!
Вдруг мещанин бросился на стаю ребятишек, схватил какого-то мальчугана за всклоченный хохол и подтащил к деду.
— А, падлюка, попался! — шамшит дед и дерет мальчишку за вихры. Мальчишка орет во все горло. Мещанин стоит поодаль и приговаривает: "Вот это прекрасно! Вот это чудесно! Ай да дедушка! Половчей ему голову-то расчеши,— ему скоро жениться понадобится..."
От часовни к селу тянулся огромный сад, молодой еще. За садом начинался длинный деревянный забор с соломенными сараями, которые особенно помогают отличать в деревнях и селах помещичьи дома от купеческих. Дома первых обыкновенно строятся, как говорится, на юру. Одиноко торчат около них беспорядочно разбросанные разные барские пристройки и службы, разрушенные и гниющие, тогда как дома купцов непременно обнесены новым забором с воротами наподобие крепостных ворот, и видишь, что все это строение принадлежит одному хозяину, что так же крепко оно, как крепок хозяин сам, и что оно ново так же, как нов сад, который обыкновенно разводится за домом на таком страшном количестве десятин, какого достаточно было бы для того, чтобы поселить на нем целый город.
По всей длине садовой огорожи и деревянного домового забора быстро преследовали меня мальчишки, дразнившие старого сборщика.
— Цыцарцы, цыцарцы идут! — восклицали они, видя во мне передового тех несчастнейших шарманщиков, которые шатаются по уездным ярмаркам.
— Мотри, малый, заиграет сичас.
— Где заиграет? Вишь, у него короба-то нет на спине.
— А может, он глаза нам отвел, вот мы короба-то и не видим.
На крыльце купеческого дома, сад и забор которого только что прошел я, сидели две девицы, полноты и румянца изумительного. При моем приближении они пугли-
во вскочили и убежали в комнаты...
