Женщина в белом подтверждает эти сведения с улыбкой человека, которому известно все. Можно подумать, она знает мельчайшие подробности моей жизни. Я несколько раздраженно говорю ей об этом...
Выписываю оттуда последние строки: "Пора кончить. Я вижу, что не понимаю ни себя, ни окружающей меня жизни. Придет время, когда ..
Мы все переглянулись, однако ж засмеятьсяникто не посмел. Алексей Степаныч плюнул ему в глаза и крикнул: "Наколени!" Ну, в семинарии у..
Творчество Огарева - яркая страница русской романтической поэзии. Его универсальная критика мироустройства сродни космизму Баратынского:
Толпа на улице и слушает, как диво,
Артистов-побродяг. Звучит кларнет пискливо...
Треща, визжит труба; тромбон самодовольный
Гудит безжалостно и как-то невпопад,
И громко все они играют на разлад,
Так что становится ушам до смерти больно.
Гротескная уличная оценка - это развернутая метафора всеобщего бытия:
Вся наша жизнь проходит точно так!
В семье ль, в народах ли - весь люд земного шара,
Все это сборище артистов-побродяг
Играет на разлад под действием угара...
("Моцарт", середина 1860-х)
Как проклятие воспринял Огарев болезненный разлад жизни и "всех капельмейстеров, небесных и земных", заклеймил "мир угнетателей, обмана и рабов", как сказано в другом стихотворении - "Совершеннолетие" (1846). Но прежде всего, больше всего его занимала судьба России.
Родился Николай Платонович Огарев в Петербурге, в богатой, родовитой семье. Детство провел в селе Старое Акшено Пензенской губернии. Рос болезненным, нервным. Рано потянулся к перу и впоследствии вспоминал, как в новогоднюю ночь ему пришел на ум "первый, робкий стих" и как "звали к подвигам неведомые силы". Читал Шиллера, который для него стал всем: философией, гражданственностью, поэзией. Читал Руссо, Шеллинга и Гегеля, Пушкина и Вяземского... Навсегда полюбил Рылеева: "Рылеев был мне первым светом..." Неизгладимое впечатление оставила в нем декабристская трагедия:
В нас молча сердце содрогнулось,
Но мысль живая встрепенулась,
И путь означен жизни всей.
("Памяти Рылеева", 1859)
"Жизни всей" - не гипербола. В 1825 или 1826 году Огарев познакомился с Герценом: казнь декабристов разбудила "ребяческий сон" их души. Годом позже, на Воробьевых горах, подростки, как "пророки будущего", присягнули отдать свои жизни за свободу: "Вместе идем! вместе идем!" То были особенные люди. Сплоченные общим делом, они прошли вместе до конца, не изменив идеалам отрочества (Огареву посвящена главная книга Герцена - "Былое и думы").
Драматично сложились отношения Огарева с властями. Он находился под надзором полиции, дважды был арестован, сослан. Отпросившись на лечение в Италию, уехал к Герцену, уже находившемуся в эмиграции. Первая книга поэта вышла в России в 1856 году, вторая, бесцензурная,- в Лондоне в 1858-м.
Огарев сотрудничал в "Полярной звезде"; ему принадлежит идея создания газеты "Колокол": "Звучит, раскачиваясь, звон, И он гудеть не перестанет, Пока - спугнув ночные сны - Из колыбельной тишины Россия бодро не воспрянет..." Вместе с "Вольной русской типографией" переехал в Женеву; тяжело пережил смерть Герцена (1870). Умер Огарев под Лондоном, в Гринвиче. Здесь был и похоронен, а в 1966 году прах "вечного изгнанника" торжественно возвратили на родину. Как писал поэт:
...Народы все, помимо всех уроков,
Сперва казнят, а после чтут пророков.
("Юноше", 1858)
Приговоренного к каторге поэта М. Михайлова Огарев обод-
рял: "Иди без унынья, иди без роптанья..." Он нарисовал кар-
тину низвержения ненавистного царя на глазах у "тысячеглавой
толпы": "Я бросился к царю и дланью дерзновенной С его главы
сорвал златой венец... Пророческая мощь мою вздымала
грудь..." ("Сон", 1854.) Есть у него и иные настроения: поиски
рассеяния, забвения в любви, в музыке (Огарев был истинным
меломаном), попытки в "блаженном сне" воскресить тени минув-
шего, разбудить "печаль и счастье прошлых дней". О содержа-
нии некоторых стихотворений говорят их названия: "Хандра",
"Сплин". Кто же он - пророк? Меланхолик? Поэт мысли или
певец природы? По этому поводу было сломано не одно копье.
Огарева называли самым мрачным русским поэтом, подразуме-
вая, что его борьба только историческая случайность. Другие
видели в нем по преимуществу трибуна. Борение и смятен-
ность - обе эти противоположности владели им, создавая в его
лирике неповторимый сплав. Романтик-мечтатель и одновре-
менно упорный труженик. От "возвышенных мечтаний" юности
он пришел к поэзии "философического рода" (Добролюбов).
Достигнуть своих целей его поколению не было суждено.
Однако понимание этого не ослабило протеста. Огарев выковы-
вал свое мужество, одолевая горесть. "...Так золото выходит из
огня И полновеснее и чище".
Чем зрелее становилась поэзия Огарева, тем шире запечат-
ленная ею панорама жизни. Его герои - люди, плывущие "с
борьбою против течения" и верящие, что в конце концов "завеса
с истины спадет".
Огарев оказал влияние на А. К. Толстого, Случевского, Надсона, Бунина.
Источник: Русские поэты. Антология русской поэзии в 6-ти т. Москва: Детская литература, 1996.
Тем временем:
... За один час он на своих деревяшках никак не доберется--через гору, по лесу, особенно зимой, да еще в такой холод, в такую морозную ночь. Он, Полдурак, и сам не верил, что к двенадцати дойдет до Фединга, и все-таки ("Ведь вот я какой безмозглый!") решил, что надо попытаться, не стоит зря упускать такой удачный случай хорошо подзаработать; вот он и вышел из Трайха, как было условлено, ровно в одиннадцать вечера. Мельник сам его предупреждал, что он может замерзнуть, говорил, что страшнее такой смерти ничего быть не может ("И ведь чуть так и не вышло, как предсказывал мельник!"). И хотя теперь он, Полдурак, наверняка проиграл пари, но благодаря мне он уже насмерть не замерзнет. И тут еще ему такое счастье привалило, что спас его из такого жуткого положения, в котором, как он выразился, есть, конечно, и своя смешная сторона, как, впрочем, и во всем на свете,--спас его именно врач, представитель, как он подчеркнул, "благородной медицинской профессии, настоящий доктор". Я его поднял, отряхнул с него снег и увидал, что оба его протеза сломаны как раз посредине, именно там, где обычно ломаются протезы. Не раздумывая, я поднял его на плечи, потому что мне надо было торопиться к моему больному. Конечно, мне легче было бы нести его без этих деревяшек, но мы оба никак не могли отстегнуть примерзшие пряжки. Сломанные протезы примерзли к его культяпкам, и я подумал: наверно, ему ужасно больно, да еще от страха перед грозившей ему смертью он совсем обессилел. Но оттого, что такой инвалид привык переносить сильные боли (а к ним невольно привыкаешь, когда у тебя вместо собственных ног, из костей, из мяса, только деревяшки), может, потому он не плакал, не ныл, не вскрикивал, не стонал--вообще не жаловался,- наоборот, он был так счастлив, что я его спас, взял на закорки, скрестил у себя на животе его сломанные протезы, и, хотя мне казалось, что мой груз стал раза в три, в четыре, а то и в десять тяжелее, я все же старался как можно скорее выбраться из лесу и выйти к Федингу...
